Выпуск №4 2006
СОДЕРЖАНИЕ >> СЕКЦИОННОЕ ЗАСЕДАНИЕ «Трансформация институтов»

Нормы и экономическое развитие: старообрядческое предпринимательство в России XIX века

Расков Д.Е., доцент кафедры экономической теории Санкт-Петербургского государственного университета

В предлагаемой вниманию читателя статье представлена институциональная интерпретация ускорения и относительного снижения темпов роста старообрядческого предпринимательства в XIX веке. Тем самым ставится две основные задачи. Первая состоит в том, чтобы на достоверных источниках показать динамику развития старообрядческого предпринимательства в XIX веке. В качестве показательного и доступного материала выбрана текстильная промышленность Москвы. Вторая задача, которая носит теоретический характер, состоит в том, чтобы на основе институциональной теории проинтерпретировать эти эмпирические наблюдения. Предполагается, что одним из значимых параметров при исследовании такого сложного явления как конфессиональное предпринимательство являются социальные и культурные нормы, которые одновременно сплачивают и выделяют группу. В ходе экономического развития нормы служат источником для институциональных нововведений в организации, технологии и системе взаимоотношений. Особенно отчетливо эта роль норм проявляется при возникновении сильных внешних изменений (в политике, в технологиях, в размере рынка). Нормы, у которых можно выделить неподверженное изменению ядро, на определенном этапе развития способствуют предпринимательской активности и могут выдвинуть группу,  которая является их носителем, в авангард институционально-экономических преобразований. Тем не менее, на другом историческом этапе те же самые нормы могут стать препятствием для развития. Для капиталистического развития постоянных, навсегда закрепленных норм нет, «постоянно лишь изменение». В первой половине XIX в. старообрядцы создали разветвленную торговую и информационную сеть, доминировали на ярмарках, смогли создать крупные предприятия с наемными работниками из чиста единоверцев и вложить накопленные капиталы в выгодное текстильное производство. Однако во второй половине XIX в. религиозные нормы староверов скорее препятствовали, нежели чем способствовали активному участию в акционерных обществах, банковской деятельности, концессиях с иностранцами, в государственных предприятиях. В разных внешних обстоятельствах нормы могут быть по-разному востребованы. В одном типе экономического развития они дают нормативную почву для институциональной поддержки, в другом – проявляют себя нейтрально либо даже препятствуют хозяйственной деятельности.

Во многих странах религиозные меньшинства внесли существенный вклад в первоначальное накопление капитала и распространение торговли и промышленности. Квакеры и нонконформисты в Англии, мормоны и меннониты в США, джайны в Индии, евреи во всей Европе сыграли заметную роль в экономическом развитии. Похожие процессы проходили и в России, где особенно значимой была роль староверов. Парадокс состоит в том, что ревнители церковной старины и святоотеческого предания в религиозном смысле были консерваторами, тогда как в хозяйственной жизни выступили как новаторы. Американский историк-экономист Александр Гершенкрон в лекциях с общим названием «Европа в зеркале России» так сформулировал этот парадокс: «Сторонники религиозной неподвижности, фанатичные враги церковных реформ, иррациональные приверженцы буквы и обряда оказались энергичными модернизаторами с чисто рациональными экономическими целями» [41, p.21].

Как правило, теоретическая интерпретация успешного конфессионального предпринимательства объясняется либо через «эффект гонимой группы» (Уильям Петти), либо через «устойчивое внутреннее своеобразие каждого вероисповедания» (Макс Вебер). Иными словами, либо исключительно внешними обстоятельствами, которые ставят группу в такое социальное положение, когда необходимость выжить или утвердиться в обществе оставляют лишь область коммерции и промышленности доступной для деятельной активности. Государственная и военная служба остаются недоступными. Во втором случае интересуют религиозные идеи и их проекция на хозяйственный уклад. В частности Вебер ставил перед собой более локальную задачу – раскрыть своеобразие рационального капиталистического производства на Западе, для формирования которого протестантская этика была лишь одной из важных «констелляций», которая задала внутреннее, устойчивое своеобразие этоса.

За рамки этой дихотомии (внутренние – внешние причины) помогает выйти институциональная теория экономических изменений, которая лежит на стыке экономической теории, социологии и истории. В ней придается значение не столько технологическим изменениям, сколько политическим (конституция, парламент), организационным (контракты) и, наконец, мировоззренческим факторам. Неформальные институты становятся эндогенными переменными для исследования экономических изменений: идеология и «картина мира» у Д. Норта, рутины у Нельсона и Уинтера, культурные верования у А. Грайфа, социальные нормы у Ж-Ф. Плато [46,45,42,47]. Адекватная методология, на наш взгляд, должна учитывать как внутренние содержательные отличия конкретных норм, задаваемых религией, так и соотношение неформальных институтов с внешними социальными и экономическими условиями. Информация всеми воспринимается по-разному, выделение типологии такого восприятия поможет исследование социальных норм. Представляет интерес и второй вопрос: Как нормы соотносятся с экономическим развитием, и в каких случаях могут способствовать, а в каких тормозить это развитие или заставлять задумываться о выборе между справедливым и эффективным решением.

В данной статье в качестве основной концепции мы используем подход к эволюции экономических систем, предложенный японским экономистом и социологом Юджиро Хайями [43]. Экономическое развитие рассматривается как процесс, в котором при изменении внешнего контекста различные неформальные институты являются основой для появления институциональных новаций. Внешние шоки, связанные со сменой технологий, ростом рынка, удешевлением или удорожанием сырья и конечных продуктов, политическими и международными изменениями, создают потребность в новых институтах. Культурные нормы как распространенные верования и социальные нормы как стандарты поведения играют существенную роль в адаптации к новой ситуации и появления из «кладезя» традиций нормы, поддерживающей новое устройство. Схематично процесс этот представлен на Рис. 1.

 Рисунок 1. Схематичное представление эволюции экономических систем

Как отмечает В.Л. Тамбовцев: «… теория индуцированных институциональных инноваций… пытается в равной мере учесть как экзогенные изменения, порождающие спрос на новые институты, так и политические и культурные ограничения на предложение «ответных» институциональных изменений. … Эта теория не только подчеркивает культурную ограниченность предлагаемых институциональных изменений, но и выдвигает на передний план в объяснении последних фактор частного дохода институционального новатора».[1] Какую роль играет рациональный выбор? Из возможных вариантов, равно соответствующим культурным и социальным нормам, на основе рациональности, т.е. экономических соображений по типу «выгодно – не выгодно», происходит отбор нового институционального устройства. В качестве примера Ю. Хайями приводит институциональные изменения в организации оплаты труда при сборе риса в провинциях Филиппин, которые произошли из-за роста урожая риса благодаря технологическим нововведениям. Другой пример касается восстановления института императорской власти в Японии, который смог объединить страну во второй половине XIX в. перед лицом внешних военно-политических опасностей. В целом данный подход дает возможность исследовать экономическую историю, включая в рассмотрение культурные и социальные параметры. Он показывает, что для экономической истории разница между практической ориентацией на заимствование, выращивание или клонирование институтов стирается, поскольку в данном случае исследуются не интенции реформаторов или других активных участников хозяйственного развития, а реальное конфликтное взаимодействие внешних изменений, сложившихся норм и конкурентного механизма в процессе экономической эволюции.

Дальнейшее изложение строится по следующему плану. Во-первых, мы попытаемся раскрыть нормы, т.е. картину мира и хозяйственное мировоззрение русского старообрядчества; во-вторых, представить факты и материалы,  проливающие свет на действительную роль купцов-старообрядцев в развитии российской промышленности XIX века; и, наконец, в-третьих, проинтерпретировать взлет и относительное падение старообрядческого предпринимательства в экономическом развитии России XIX в.

Картина мира и хозяйственный стиль старообрядцев (нормы)

Вся история старообрядчества тесно связана с сохранением древнерусской религиозной традиции. Известна чеканная формула мятежного протопопа Аввакума: «Держу до смерти, яко же приях; не прелагаю предел вечных; до нас положено: лежи оно так во веки веком». Консерватизм – стержень умонастроения и поведения старообрядцев, элемент их учения. Широко известна огромная заслуга «ревнителей старой веры» в сохранении для будущих поколений коллекций древних икон, книг, древневизантийского пения по крюкам. В то же время необходимость воспроизводства традиции в условиях постоянно изменяющегося окружающего мира приводила к парадоксальному требованию максимальной подвижности и адаптации к новому для сохранения «неподвижного», т.е. традиционного старого.

Раннее старообрядчество было поставлено перед необходимостью оправдать свой конфликт с господствующей Церковью и царской властью. «Справа книг» патриархом Никоном в 50-60х г. XVII в. представлялась как отход от истинной веры, катастрофическим событием, исполненным трагического смысла. Учение о наступлении Антихристова царства и о последних временах явилось убедительным обоснованием «искажения» веры, стало основой религиозного мировоззрения староверов[3, c.75-88]. Реформа была воспринята не иначе как перемена веры, хотя изменения могут показаться незначительными. В Символе веры устранялся противительный союз «а»,  словосочетание «несть конца» заменялось на «не будет конца»; в новом тексте Св. Дух именовался не «Господом Истинным», а просто «Истинным», произошло изменение написания имени Христа с «Исус» на «Иисус» и другие новшества.[2] На соборе 1666-1667 гг. были осуждены такие старые церковные обряды, как двуперстное сложение при крестном знамении, хождение «посолонь», восьмиконечная форма креста, ведение богослужения на семи просфорах, двукратное пение «аллилуйя». Новую жизнь в старообрядчестве получают эсхатологические ожидания.  

Нельзя ни обратить внимание на особое, благоговейное отношение староверов к обряду. Многие настаивали на том, что между господствующим исповеданием и старообрядчеством существует «глубочайшее разногласие в основных догматах церковных».[3] Первоначально обряд был приравнен к догмату, и любое изменение в обрядовой стороне православия воспринималось староверами как догматическое новшество, как отступление от христианства. Обряд воспринимался как наглядная запись догматической истины. В определенном смысле, первенство обряда над догматом в русской церкви было предопределено фактом заимствования готового состава церкви у народов, которые шли первоначальным путем от внутреннего содержания к символике воплощения. Кажущееся невежество имело глубокие мировоззренческие корни. Стремление материализовать сакральное и жажду окружать себя священными предметами справедливо подчеркивал в статье о смысле старообрядчества известный историк, общественный и государственный деятель, А.В. Карташов: «Яркое отделение чистого от поганого, святого и священного от профанного в русском благочестии имеет свои прецеденты только у древнего Израиля с его Ковчегом Завета... Ни у одного из христианских народов не наблюдается столь напряженного культового благоговения, как у русских»[8,c.19]. В старообрядчестве воплотилась жажда не просто личного спасения, но устроения и здесь на земле всей жизни «по-Божьи» и с довольством и достатком и с благами земными, с «благоденственным и мирным житием». Старообрядцы, давшие России уникальное сочетание глубокой веры и зажиточного быта, раскрыли потенциал практической метафизики русского православия.

Старообрядчество нельзя приравнивать к обрядоверию. Внимательное отношение к внешним проявлениям культа, к мелочам – следствие богобоязненности, ощущения приближения Страшного суда, желания в точности «блюсти» православную веру. 

Итак, «картина мира» старообрядцев как особого церковного общества слагалась из трех важных звеньев: (1) отправной точкой их мышления было эсхатологическое учение о  единственности русского православия, из которого вытекало, что отступление от старой веры символизирует приход в мир Антихриста, (2) представление о незыблемости обрядов, согласно которому обряд фактически возводился до высоты догмата, (3) неизбежность близкого конца мира делала особенно важной проблему спасения души, первым условием которого было пребывать в лоне истинной православной церкви, а вторым являлось соблюдение истинного христианского жития.[4]     

 Это новое мировоззрение, ставшее культурной нормой, формирует внутригрупповую сплоченность старообрядцев, замкнутость на себя, напряженность и истовость не только в вопросах веры, но и в бытовой, хозяйственной жизни. В мире, покинутом благодатью, остается лишь небольшая группа ревнителей, которые только и смогут спастись во время Страшного суда. Отсюда близкое к иудейскому острое ощущение собственной избранности, дающее силы и в мирских делах. Отсюда доверие, взаимопомощь и взаимовыручка в предпринимательстве.

С момента разрыва с церковью, несмотря на все утверждения о преданности старой вере, старообрядцам пришлось приспосабливаться к новым условиям, создавать новое учение. Отказ от литургии, браков, нежелание молиться за царя в большинстве беспоповских толков – это ли не головокружительные новшества. Это соотношение традиций и новаций для беспоповства проницательно подметил С.А. Зеньковский: «Наиболее радикальное крыло старообрядчества, которое поверило, что антихрист одержал победу над русским государством и русской церковью, ушло особенно далеко. Оно должно было фактически создавать новую «старую» веру без иерархии, без церквей, без полноты таинств, и придумывать новый «старый» обряд, который во всяком случае в части старообрядческого движения был по существу гораздо более радикальным нововведением, чем все «никонианские» новшества» [6, c.341].

Парадоксальным образом движение шло не назад к древнемосковской вере, а к вере новой, основанной на желании более горячей, более активной и более целостной религиозной жизни. Консерватизм оборачивался новаторством, стремление сохранить в неприкосновенности достижения прошлого стимулировало смело творить невиданное ранее будущее. Эта энергия на первом этапе развития старообрядчества привела к крупным творческим «новизнам» в духовной жизни, а в последующем заложила основу для экономических инноваций русского старообрядчества.

   Мировоззрение старообрядцев остается православным, однако меняются акценты. В понимании хозяйственных вопросов старообрядцы чаще апеллируют к Ветхому Завету. Для старообрядцев лишь неправедное богатство – зло, но благословен тот, кто наживает богатство и кормит дру

гих. Торговля, если не брать лихвы, узаконена, «честные гири угодны Богу». Подобное ветхозаветное отношение к собственности сохранилось в среде старообрядцев вплоть до наших дней.

В целом, ориентация на Ветхий Завет привносит в старообрядчество более лояльное и терпимое отношение к торговле и предпринимательству. Богатство может быть праведным, честная торговля  узаконена,  «честные гири угодны Богу», торговля приемлема, если не брать лихвы. Культурные нормы старообрядчества создают предпосылки для более рационального отношения к хозяйству. Они не остаются законсервированными, а находятся в постоянном изменении. Эсхатология, учение об Антихристе способствуют формированию принципиально нового в культурных нормах. Несмотря на внутреннюю неоднозначность хозяйственной этики, отношение старообрядцев к богатству, труду, смыслу хозяйственной деятельности претерпевает изменения и становится более лояльным по отношению прежде всего к торговле. Но в тоже время, идеалы старообрядчества остаются традиционными, обезличенный капиталистический порядок, свободный от этического регулирования чужд духу старообрядчества. Богатство не становится самоцелью у старообрядцев. Хотя для трудовой этики характерны аскетизм, основательность, методичность.

Уяснив картину мира старообрядцев, выделим следующие черты, характерные для хозяйственного стиля ревнителей старой веры: и проявлялись на уровне социальных норм:

1. «Мирская аскеза». Перенесение в обыденную мирскую жизнь строгой келейной этики аскетического христианства. Это предполагает включение предпринимательской деятельности, повседневных трудов в мир священного. К работе, труду требуется такое же серьезное и ревностное отношение, как к исполнению религиозных обрядов. Аскетизм в миру задает большую, чем у остального населения регламентированность жизненного уклада, подчинение его правилам христианской жизни, большую упорядоченность микрокосма, что делало старообрядцев более рациональными. В потребительской сфере мирской аскетизм налагал жесткие ограничения: отказ от роскоши и «радостей жизни», неприятие чувственной культуры. В этом проявлялось сходное с протестантизмом, отмеченное М. Вебером, сочетание виртуозности  в сфере экономики с самой интенсивной формой набожностью. Следующие две нормы в производстве и потреблении являются в известном смысле следствием мирского аскетизма.

2. Трудолюбие и малое соотношение «отдых-труд». Эта социальная норма кратко может быть выражена твердой убежденностью старообрядцев в том, что «праздность – училище злых». Большая дисциплинированность и относительная производительность делали найм староверов на работу более предпочтительным по отношению к остальному населению. Помогало это качество и управленцам. Исследователи старообрядческого предпринимательства в биографиях известных купцов не раз отмечали, что не власть, слава и деньги двигали предпринимателями, не они были целью жизни, а дело, которое они взялись вести[36,c.12].

3. Бережливость. Со стороны потребления было распространено ограничение мирских радостей, более строгая мораль. Отказ от расточительства и необдуманных трат приводили к более низкой предельной склонности к потреблению.[5] Причем, низкая склонность к потреблению способствовала быстрому накоплению капиталов, необходимых для инвестиций в новые отрасли промышленности, в развитие торговых сетей. Ограничение потребительского спроса со стороны относительно небольшой группы не сказывалось на макроэкономических показателях и не приводило к ситуации недостаточности спроса. Бережливость группы староверов ставила ее в экономически более выгодное положение по сравнению остальными агентами рынка. Суровость образа жизни и непритязательность отличала родоначальников купеческих династий Рябушинских, Морозовых, Бугровых, Гучковых и др.[6] 

4. Взаимное доверие и дух общины. Для старообрядцев было свойственно осознание собственной избранности, что предполагало большую степень доверия к своим единоверцам и меньшую к остальному миру. Сплоченность однородной группы поддерживалась единым мировоззрением, единой исторической судьбой во время гонений. Купец-старообрядец отождествлял себя с общиной, интересами которой он жил. В общине он мог получить беспроцентный кредит, наладить связи с другими регионами. Примечательно, что к самим старообрядцам было больше доверия со стороны остального населения. 

5. Императивы социального служения, спасения и укрепления общины. Богатство не рассматривалось как самоцель, а лишь как средство для сохранения и укрепления общины, для социального служения. Эта норма проявлялась в распределении заработанных благ в среде старообрядцев. Нередки были случаи пожертвований, завещаний целого капитала в пользу общины, меценатства.   

Таким образом, социальные нормы купцов-старообрядчества проявлялся как в производстве (трудолюбие), так и в потреблении (бережливость) и распределении (служение общине). Картина мира старообрядцев создает предпосылки для более рационального отношения к хозяйству. Отношение старообрядцев к богатству, труду, смыслу хозяйственной деятельности претерпевает изменения и становится более лояльным, прежде всего, по отношению к торговле. В тоже время, идеалы старообрядчества остаются традиционными, обезличенный капиталистический порядок, свободный от этического регулирования чужд духу старообрядчества. Богатство не становится самоцелью, хотя трудовой этике и свойственны аскетизм, основательность, методичность.

Роль старообрядчества в экономике России XIX века

Многие авторы отмечали ведущую роль старообрядчества в российской экономике > XIX века.[7] Однако, по-прежнему остается справедливым замечание А. Гершенкрона о том, что обстоятельного исследования староверов как предпринимателей в торговле или промышленности еще не проведено. В данном разделе эта лакуна частично покрывается.

В конце XVIII века при Екатерине II создается ряд условий для развития старообрядческого предпринимательства. Старообрядцы получают официальный статус. Правительство отказывается от привилегий и монополий в промышленности. Манифестом 1775 г. было объявлено, что «всем и каждому дозволяется и подтверждается добровольно заводить всякого рода станы и рукоделия производств, не требуя на то уже иного дозволения от высшего или низшего места» [21,<c.182-183]. Купечество перестает быть наследственным, купеческие привилегии (освобождение от подушной подати, рекрутской повинности и опеки посадской общины) покупаются, а не наследуются. 

Наиболее динамично в XIX в. развивалась текстильная промышленность, а в ее рамках, относительно новая по сравнению с суконной и полотняной отраслями хлопчатобумажная отрасль. П.И. Лященко называет хлопчатобумажное производство «наиболее типичной отраслью промышленности, не связанной ни с крепостным трудом, ни с государственными привилегиями и поставками и развивающейся на основе применения вольнонаемного труда и капиталистической техники...»[11,c.526]. С 1860-х годов за 50 лет хлопчатобумажное производство выросло в 10 раз, занимая перед первой мировой войной 70 % объема выпускаемой продукции среди отраслей текстильного производства [24, c.59]. В 80-х г.г. на долю текстильной отрасли приходится половина всей стоимости промышленной продукции, хотя к началу XX в. эта доля уменьшается до 30%. 

Основным местом размещения текстильного производства был Центральный промышленный район. Причем следует особо подчеркнуть, что ведущую роль в развитии всей промышленности России играла Москва и Московская губерния. Наглядное представление о высокой концентрации российской промышленности в Московской губернии дает “Статистический атлас главных отраслей фабрично-заводской промышленности европейской России за 1867 г”, составленный в 1870 г. Д.А. Тимирязевым. Из первой же карты о распределении фабрично-заводской промышленности по губерниям следует, что Московская губерния занимала первое место по сумме годового производства (90 млн. р. из 340 млн. р. по России в целом), почти в два раза опережая Владимирскую и Санкт-Петербургскую губернии.

Московская губерния занимала лидирующее положение в промышленности России на протяжении всего XIX в. и удерживала за собой значение средоточия торгово-промышленной деятельности русского народа. Особо динамично в экономике России в целом и в Московской губернии в частности развивалась текстильная промышленность.

Масштабы распространения старообрядческого предпринимательства и характер деятельности наиболее видных его представителей могут быть хорошо проиллюстрированы сведениями из сохранившейся рукописи «Списка Значительнейших из числа Старообрядцев жителей древней Столицы Москвы в 1838 году»[26]. В список вошли 160 купцов, которые были прихожанами Рогожской общины поповцев. Кроме фамилии, имени, отчества и звания заносимого лица указывались также «Показания по службе» и «Главнейшее занятие по коммерции». Из 160 купцов 96 занимались торговлей, 83 были промышленниками, 19 из них занимались одновременно и торговлей и промышленностью. В общей сложности 18 купцов  торговали хлебом. Кроме того, торговали фабричными и бумажными изделиями, мясным и рыбным товаром, шерстью и шелком, овощами и фруктами, москотильным (аптечным и красильным) товаром.

Среди промышленных предприятий наибольшее распространение имели хлопчатобумажные фабрики, которые именовались в списке как «фабрики бумажных изделий». Примечательно, что именно текстильная промышленность уже в 1838 году стала основным объектом приложения старообрядческого капитала. Причем, как в текстильной промышленности, так и в хлебной отрасли хорошо видна конфессиональная предпринимательская сеть, в рамках которой среди единоверцев выстраиваются хозяйственные связи.[8] И закупка сырья (в России и за рубежом), и фабричная переработка, и дальнейшая реализация продукции через оптовую (биржи и ярмарки) и розничную торговлю (магазины и лавки) ведется купцами-старообрядцами. 

Несколько слов о конфессиональном составе московского купечества. Для целостной картины старообрядческого предпринимательства необходима обработка доступных источников с целью составления поименного списка и выявления сводных данных о фактическом влиянии старообрядцев на экономику России XIX в.. 

Важнейшими источниками для выяснения списка купеческих старообрядческих фамилий являются материалы IX и X купеческих ревизий 1850 и 1857 гг., которые хранятся в Архиве московской купеческой управы [12, 13]. В ревизских сказках  даются сведения о вероисповедании, о гильдии (1-ая, 2-ая, 3-яя), месте жительства и семье (жена, дети) купцов. Сведения о семье позволяют судить о приблизительном характере распространения старообрядческого предпринимательства и в последующие годы.

В результате обработки поименных списков, которые были разбиты по 33 слободам, оказалось, что в Москве на 1850 г. было официально зарегистрировано 624 семьи купцов-старообрядцев, что составляло 15 % общего числа купцов г. Москвы (см. подробнее Табл. 1). Если учесть, что всего записных раскольников числилось приблизительно 5 % от населения г. Москвы, то коэффициент деловой активности староверов составил 3, что означает, что они были в среднем в три раза более активны. Материалы последующей X ревизии подтверждают переход многих купцов-староверов в годы гонений Николая I в единоверие и православие. В 1857 г. было официально зарегистрировано 360 семей купцов-старообрядцев или около 9 % от общего числа купцов г. Москвы.

 Таблица 1.   Конфессиональный состав Московского купечества в 1850 и 1857гг.

Конфессия	IX ревизия (1850)	%	X ревизия (1857)[9]	%
Православные	3331	80	3328	83,43
Единоверцы	2	0,05	77	1,93
Старообрядцы	624	15	360	9,02
Протестанты	127	3,05	136	3,41
Армяно-григориане	6	0,15	3	0,08
Магометане	10	0,25	9	0,23
Католики	67	1,6	76	1,91
Всего	4165	100	3989	100

Рассчитано по : [12,13].

В статистических сведениях о мануфактурах и фабриках за XIX в. обязательно указывались фамилия, имя и отчество владельца(ев)[10] . Совмещение материалов ревизий с данными о фабрично-заводской промышленности позволит определить роль предпринимателей, держащихся старой веры, в различных отраслях индустрии Московской губернии.[11] Рассмотрим отдельно две основные отрасли текстильной промышленности:  хлопчатобумажную и шерстяную, в которой успехи староверов были особенно выдающимися.

Хлопчатобумажная промышленность получила распространение позже, чем суконная и льнопеньковая, и в отличие от них употребляла импортное сырье. К 30-м годам XIX в. она заняла первое место среди всех отраслей промышленности текстильного производства [22]. Первым получает распространение красильно-набивное (с 1753 г.), затем ткацкое и лишь в последнюю очередь прядильное. Первоначально ткацкие и набивные фабрики учитывались вместе. Более поздние данные подтверждают, что купцы-староверы смогли создать ведущие в этой отрасли ситценабивные мануфактуры.  

Роль старообрядцев в развитии бумаготкацкой отрасли трудно переоценить. В 40-50-х гг. XIX в. более 30 владельцев бумаготкацких фабрик принадлежало к староверию. Динамика числа фабрик, количества занятых и общей стоимости выработки за 1843 – 1879 гг. на территории Москвы и Московского уезда представлена в Таблице 2. Абсолютные показатели дополняются относительными. В процентах приводится доля старообрядческого бизнеса в бумаготкацкой промышленности Москвы и Московского уезда в целом.  

Таблица 2. Участие старообрядцев в бумаготкацкой промышленности Москвы и Московского уезда.

Год	Число фабрик	%	Число рабочих	%	Сумма выработки (руб.)	%
1843	31	20,8 %	3303	16,2 %	981800	12,8 %
1853	36	24,8 %	3766	24,8 %	1255109	17,8 %
1867	11	39,3 %	2660	53,1 %	1110828	55,7 %
1871	13	36,1 %	2493	47,1 %	1266547	50,8 %
1879	6	16,7 %	785	14,3 %	541000	13,4 %

Источники: 1843 - [28], 1853 – [33], 1867 – [34], 1871 – [14], 1879 – [19], 1890 – [18].

По всем относительным параметрам пик участия старообрядцев в этой сфере бизнеса приходится на 1867 г., когда на 11 фабриках усилиями 2660 рабочих выпускалось продукции на сумму 1110828 руб., что составляло 55,7 % от уровня производства Москвы и Московского уезда, а по Московской губернии в целом  четко установлено, что староверы контролировали выпуск, по крайней мере, трети грубых и тонких, узорчатых тканей. В дальнейшем есть основания полагать, что доля стала постепенно снижаться, достигнув в 1879 г. приблизительно 15 % по фабрикам, количеству занятых работников и ценности выпускаемой продукции. Позднее мы коснемся причин относительного уменьшения роли старообрядчества в промышленности Московской губернии.

Начиная с 30-х гг. шерстяная промышленность растет быстрыми темпами. С 1820 г. по 1856 г. число предприятий увеличивается более чем в два раза, с 304 до 627, в столько же раз возрастает количество рабочих, занятых в шерстяной отрасли, – с 52703 до 111827 [23, c.72-74]. Москва постепенно превращается в центр шерстяной промышленности. Особенно растет шерстобумажное производство. В отличие от хлопчатобумажной промышленности предприятия этой отрасли не имеют четкой специализации. Все процессы, начиная с прядения шерсти и заканчивая отделкой, зачастую сосредоточивались на одном предприятии. По отчетам можно выделить шерстоткацкое, суконное и шерстобумажное производство. Четких различий не существовало и в разные годы одна и та же фабрика могла быть занесена в разные ведомости.

Активность московских старообрядцев в шерстоткацкой промышленности поистине впечатляет. В результате сопоставления вышеприведенных источников (данных о промышленном производстве с указанием владельцев фабрик и заводов и сведений о религиозной принадлежности купечества) можно сделать вывод, что московские староверы контролировали почти половину шерстоткацкой промышленности Москвы и Московского уезда. В 1867 г. эта доля была наивысшей и равнялась примерно 44 %! Если же учесть место Московской губернии в этой отрасли, то московские старообрядцы владели более 36 % шерстоткацкого производства Российской Империи.[12] Общие результаты обработки статистических данных приведены в нижеследующей таблице:

Таблица 3. Участие старообрядцев в шерстоткацкой промышленности Москвы и Московского уезда.

Год	Число фабрик	%	Число рабочих	%	Сумма выработки (руб.)	%
1843	12	17,9%	1979	20,3%	1448394	28,7%
1853	10	17,2%	2743	22,6%	1404109	24,2%
1867	27	29,0%	6385	35,5%	4487010	43,8%
1871	20	16,4%	5126	24,2%	3812158	27,8%
1879	15	12,1%	4117	20,9%	3751950	19,1%

Источники: 1843 - [28], 1853 – [33], 1867 – [34], 1871 – [14], 1879 – [19], 1890 – [18].

Особого упоминания заслуживает шерстобумажное производство. Его продукция была более дешева за счет смешения шерстяных тканей с бумагой и шелком. С самого начала старообрядцы стали лидерами этой отрасли индустрии. В 1843 г. на 10 фабриках  (1/2 от Московской губернии) было занято 1294 рабочих (68,6%) и выпускалось продукции на сумму более чем 630 тыс. руб. (67,4 %). За десятилетие фабрики выросли более чем вдвое: на 8 фабриках работало уже 3076 рабочих (42,5 %) и выпускалось продукции на сумму более чем 1,3 млн. р. (33,0 %).

Самая крупная и передовая фабрика принадлежала Гучковым, попечителям Преображенского кладбища. Предприимчивые владельцы фабрики постоянно следили за всеми новинками. Известно, что в первой половине 1840-х гг. Ефим Гучков предпринял поездку по Германии, Франции и Англии, где заказал на 300 тыс. р. прядильных и чесальных машин и основал в Москве шерстопрядильню для производства камвольной и гребенной пряжи [16, c.95-96]. Именно фабрика Гучковых одной из первых начинает переходить на использование русской, а не привозной шерсти. Первоначально на фабрике производилась камвольная пряжа из английской и саксонской шерсти, но затем владельцы изобрели способ соединения кардного и гребенного чесания шерсти, который был приспособлен к обработке отечественного сырья [20].

В обозрении промышленности Московской губернии, составленном Ст. Тарасовым, не найти более восторженных и полных отзывов, чем о фабрике Гучковых. “Мануфактур-Советникам братьям Гучковых принадлежит честь надлежащего водворения в Москве производства недорогих шалей и платков, гладких шерстяных и смешанных материй, с натканными и набитыми узорами... Вообще на мануфактуре братьев Гучковых по всем частям усвоены лучшие, известные за границею, способы для отличной выделки, набивки и механического совершенства, приготовляемых на оной разнообразных товаров” [33, c.14-15]. По мнению современников, платья и платки, присылаемые братьями Гучковыми на выставки, неизменно отличались “изящным вкусом, яркостью красок и новизною рисунков” [33, c.16].

Приведенные данные показывают, что наибольший вес в капиталистических преобразованиях России староверы имели во второй трети XIX века. Именно на этот период приходится «расцвет» старообрядческого предпринимательства. Именно в этот период староверы находятся в авангарде преобразований, а исследуемое нами явление оказало идущую снизу поддержку постепенным рыночным преобразованиям, не затрагивавшим традиционный уклад жизни. Благодаря помощи общин и единоверцев крестьяне разворачивали торговлю, а затем перемещали капиталы в устройство фабрик и мануфактур. По терминологии блестящего исследователя русской фабрики М.И. Туган-Барановского, купцы-староверы развивали главным образом крестьянскую фабрику, которая была «органическим (прим. – Д.Р.) продуктом народной жизни и никоим образом не может быть названа «искусственным» явлением, подобно крупным фабрикам позапрошлого века» [37, c.557]. Как это ни покажется на первый взгляд странным, кульминация в развитии старообрядческого предпринимательства приходится на 30-60-е годы. Конец XIX в. и тем более начало XX в. уже нетипичен для старообрядческого предпринимательства. Как массовое явление оно уже неадекватно социально-экономическим и культурным процессам этого времени. Относительный «расцвет» и «закат» старообрядческого предпринимательства требует дополнительного разъяснения.

Динамика старообрядческого предпринимательства: институциональное объяснение

В авангарде текстильной промышленности  

Успехи старообрядцев в текстильной промышленности России имеют институциональное объяснение. Упрочение новых институтов в организации производства, найма работников, внедрении технологических инноваций неслучайно в большей степени были характерны для предпринимателей из среды старообрядчества. Изменяющиеся внешние условия предоставляли для всех возможность проявить себя в создании и дальнейшем расширении текстильных фабрик, но именно культурные и социальные нормы староверов позволили им использовать благоприятные внешние обстоятельства для собственного преуспевания и экономического благоустройства России.  

Хлопчатобумажная промышленность не зависела от спроса со стороны государства, а ориентировалась на широкий потребительский рынок. Первоначально развивалась на основе традиционных крестьянских промыслов по изготовлению тканей. Скупщики холстов раздавали суровые хлопчатобумажные материи для нанесения расцветки (“набивки”). Первым развивается ситцепечатание, следующим шагом становится изготовление тканей из ввозной пряжи – бумажное ткачество, и значительно позже бумагопрядение [24, c.30-32; 37, c.152-155]. Наряду с введением тарифа 1822 г., установившего высокие пошлины на ввоз готовых тканей и низкие – на пряжу, были и другие серьезные причины, связанные с развитием новых технологий на каждой стадии хлопчатобумажного производства. «Основная причина развития хлопчатобумажной промышленности в XIX веке не только в России, но и во всех других цивилизованных странах, – пишет М.И. Туган-Барановский, – заключалась в том, что благодаря применению машин к пряденью и ткачеству хлопка бумажные ткани сделались самым дешевым предметом одежды. Чем беднее в стране масса населения, тем большим распространением в ней должны пользоваться бумажные материи» [37, c.125]. Ежегодный ввоз в Россию хлопка-сырца увеличился с 5 тыс. пудов в 1812-1815 до 262 тыс. пудов в 1856-1862  гг., ввоз бумажной пряжи сохранялся на том же уровне, а продажная цена пуда английской бумажной пряжи с 1822 по 1845 гг. сократилась почти в 2 раза [37, c.123,125].

Что важно для настоящего исследования? Первое. Текстильное производство сосредотачивалось в рамках отдельных семейных артелей, которые пряли, ткали, окрашивали. С расширением производства к нему привлекались родственники, знакомые [39, c.22-23]. Семья в русской хлопчатобумажной промышленности продолжает играть известную роль на протяжении всего XIX в. Достаточно вспомнить династии старообрядцев Морозовых, Рябушинских, Хлудовых, Шелапутиных. Эта отрасль промышленности быстро развивалась естественным образом благодаря предприимчивости, исходящей от народа, от русского крестьянства. Второе. Технический прогресс в результате изобретения в 1794 г. машины для очистки хлопка от семян стал причиной удешевления привозного сырья для шелковых и хлопковых тканей и как следствие – смены сырьевой базы в текстильной промышленности с льна и пеньки на хлопок и шелк [22, c.44; 31, c.70].

В этих внешних условиях старообрядцам сослужили свою службу их традиционные культурные и социальные нормы. Имели место интенсивный труд по 10-12 часов, бережливость в расходовании средств и преимущественное финансирование расширения дела, доверие со стороны односельчан, которые давали им деньги под незначительные проценты, что открывало возможность концентрировать ресурсы для модернизации текстильного производства. Достаточно вспомнить пример стремительного роста хлопчатобумажного дела в руках Саввы Морозова, который из крепостного крестьянина стал крупнейшим фабрикантом России. Становится предельно ясно, что купцы из среды старообрядчества далеко не случайно стали ведущими промышленниками в относительно новой хлопчатобумажной индустрии, которая во многом стала локомотивом всей промышленности России. Трудолюбие, единство, взаимовыручка и доверие как среди “своих”, так и в обществе в целом – явились теми культурными и социальными нормами староверов, которые позволили наилучшим образом приспособиться к изменившимся внешним условиям (появление новых технологий и нового более дешевого сырья – хлопка, бумаги) для того, чтобы создать крупную и разветвленную промышленную сеть, опирающуюся как на торговые связи, так и на социальную и духовную общность староверия. Новое в технологических процессах и институтах органично сочеталось с бережно сохраняемыми традициями русского старообрядчества.

Внутренние противоречия старообрядческого предпринимательства

Еще более сложным и интересным вопросом является выяснение причин относительного снижения деловой активности старообрядцев на фоне более быстрых темпов развития экономики страны к концу XIX века.  Как было показано выше, институциональная модель упрочения новых институтов показывает, каким образом происходит поиск и отбор экономических институтов. Изменения во внешней по отношению к устоявшемуся хозяйственному укладу среде приводят к новой ситуации, когда востребованными оказываются уже иные культурные и социальные нормы. Характер внешних изменений определяет качественные параметры мировоззрения и стандартов поведения, которые наиболее адекватны новым экономическим условиям, и в то же время ослабляет экономический эффект от традиционного поведения, которое было востребовано на предыдущем историческом этапе развития. Это особенно справедливо для традиционного общества, где наиболее распространено поведение, которое в типологии М. Вебера получило название ценностно-рационального. Экономика в таких обществах не могла быть целью в себе, гораздо большее значение играли ценности, этические представления, составлявшие не подлежавшее изменениям и приспособлениям устойчивое «ядро».

Концепция «ядра» оказывается важной для понимания норм старообрядчества как цельной системы мировоззрения. Принцип ядра и его защитной оболочки универсален. Известный специалист по методологии науки И. Лакатош применяет его для объяснения перехода от одной научно-исследовательской программы к другой. Изменения в защитном слое не меняют парадигму, к этому приводят лишь изменения в «жестком ядре». Современные старообрядцы, также признают, что церковная реформа XVII века была вызвана тем, что изменения зримых знаков церковной символики были восприняты как изменения ключевого кода, как изменения мировоззренческого ядра. «Очевидно, для сохранения системы, находящейся в неустойчивом положении, необходимо наличие чего-то совершенно незыблемого, вокруг которого происходила бы консолидация остальных составляющих системы, иначе она или трансформируется в другую или может погибнуть», – особо подчеркивает Апполинарий Дубинин, объясняя «живучесть» старообрядчества [1, c.60].

Ядро старообрядчества было сформировано задолго до XIX века. Со всей очевидностью можно предположить, что оно носило в первую очередь религиозный характер, экономические императивы, хозяйственная этика современного предпринимательства оставались внешними по отношению к этому ядру. Наоборот, активное включение в процесс модернизации приводило к размыванию ядра староверия, а, следовательно, приводило к тому, что купцы переходили в единоверие и православие либо к номинальному староверию. Более того, есть основания предполагать, что именно традиционное, православное в своей основе, мировоззрение не позволило староверам активно включиться в новый виток модернизации России на рубеже веков.

Отсутствие социальной однородности и усилившееся социальное расслоение внутри старообрядчества стало одной из причин относительного уменьшения роли староверов в экономике России конца XIX века. Понятно, что простой мастеровой и крупный заводовладелец, наделенный большой экономической властью, начетчик и преуспевающий торговец могли совершенно по-разному воспринимать одни и те же события, иметь различные цели, либо расходиться друг с другом в методах их достижения. Приходится признать, что нередко социально-групповые интересы брали верх над идеей религиозного единства. Социальное положение часто определяло степень религиозного неприятия мира. Умеренность была более характерна для староверов, занимающих более высокое социальное положение. Третье поколение купцов уже охотно принимало нормы, свойственные своему социальному слою. Фрак сменял кафтан. Такие светские развлечения как театр, скачки входили в обиход. Нередки были случаи получения образования за границей. Светская культура вытесняла религиозную. В этом состоит одно из противоречий взаимодействия религиозной и экономической жизни, на котором стоит остановиться подробнее.

Для экономической истории средневековья был характерен так называемый «монастырский эффект», когда аскетизм и трудолюбие подвижников и монахов создавали богатства, которые в свою очередь со временем подрывали духовную жизнь монастыря и приводили к необходимости основывать новые скиты. Скит постепенно превращался в монастырь и эффект повторялся снова. Это противоречивое взаимодействие проявляется и в любом конфессиональном предпринимательстве. Религия, способствуя созданию экономических институтов по развитию торговли и промышленности, со временем становится препятствием для их дальнейшего роста. В то же время рост материального благосостояния зачастую подтачивает основания веры. Считается, что в становлении современного капитализма на Западе особую роль сыграла протестантская этика. Для осмысления противоречий и проблем, с которым столкнулось старообрядческое предпринимательство, особый интерес представляет правильное понимание взаимодействия этики протестантизма и современного капитализма в интерпретации Макса Вебера.

Для утверждения духа капитализма, согласно концепции М.Вебера, решающей была именно религиозно-нравственная мотивация носителей протестантизма. В своем исследовании М. Вебер пользуется  любопытным и не сразу понятным термином «избирательное сродство»: «Ввиду невероятно сложного переплетения взаимосвязей между материальным базисом, формами социальной и политической организации и духовным содержанием эпохи Реформации приходится принять следующий метод: прежде всего надлежит установить, существует ли (и в каких пунктах) определенное «избирательное сродство» между известными формами религиозного верования и профессиональной этикой. Тем самым … выявится также тип и общая направленность того влияния, которое религиозное движение оказывало в силу подобного избирательного сродства на развитие материальной культуры» [4, c.106].

 Между экономикой и религией нет прямой связи, капитализм как хозяйственная система не является продуктом Реформации. Современной культуре и особенно хозяйственной этике свойственна рациональность. Протестантская этика, по мысли М. Вебера, представляет собой как чисто религиозное явление, так и еще один шаг по пути рационализации этических отношений. В результате стечения многих обстоятельств протестантская этика, вступив во взаимодействие с материальной культурой, образовала новое явление, «новое вещество» – рационалистический дух капитализма. 

Протестантская этика, как показал Вебер, была не только религиозной этикой, но и несла в себе элементы чистой рациональности. Очевидно, религиозность уже была лишней для нового хозяйственного строя. Предельно осторожный в суждениях М.Вебер, стремившийся не давать никаких субъективных оценок, признавал, что роль протестантизма была исторической, а «пуританизм стоял у колыбели современного экономического человека» [4, c.200]. На первых этапах развития капитализма рациональность кальвинизма была прекрасной питательной средой для новой хозяйственной этики, но так было лишь в течение ограниченного исторического периода. После того, как «реакция» произошла, «дух капитализма» уже не нуждался ни в каких санкциях. «Люди, преисполненные «капиталистического духа», теперь если не враждебны, то совершенно безразличны по отношению к церкви, – поясняет Вебер и продолжает, – Благочестивая скука рая не прельщает столь деятельные натуры, а религия представляется им лишь средством отвлечь людей от трудовой деятельности в этом мире» [4, c.89]. Более того, хотя на определенном этапе экономический успех был возведен протестантской этикой в религиозное призвание, настороженное отношение к богатству, к деньгам, к безличному взаимодействию людей сохраняется и в протестантизме. Сама религия теряет свои позиции. Религиозность улетучилась, осталась рациональность, которая, утеряв свой сакральный смысл, стала формальной. Капитализму не нужны религиозные опоры. Протестантизм без религиозности превращается в мировоззрение, где центральное место занимает формальная рациональность, рациональность «ни для чего»,  которая сама становится ценностью. Это движение в сторону калькулируемости и рационализации и составляет, по мысли М. Вебера, содержание всемирно-исторического процесса.

Не менее остро подобное противоречивое взаимодействие между экономикой и религией происходит и в рамках старообрядческого предпринимательства. Благодаря капиталам купцов общинам в прямом смысле удается выжить, перенести преследования. Фигура купца зачастую находится в центре не только материальной и организационной, но и духовной жизни общин. Однако все равно на определенном этапе встает необходимость выбора между светской экономикой и религией, между Богом и Маммоной, а компромисс в таких вопросах оборачивается, с одной стороны, «оскудением веры», с другой, – потерями в эффективности. Поэтому одни лишь формально сохраняют приверженность староверию, более молодое поколение переходит в единоверие и официальное православие; другие – отказываются от выгодных предприятий, сохраняя традиционный и размеренный уклад жизни, частью которого является предпринимательская деятельность. Оба процесса вместе приводят к ослаблению старообрядческого предпринимательства.

Родоначальники предпринимательских династий, вышедшие из крестьян, еще могут твердо следовать вере и создавать самые передовые для своего времени предприятия. Они до конца жизни так и считают себя крестьянами и не стыдятся этого. К примеру, наиболее влиятельный попечитель Преображенского кладбища, самый состоятельный федосеевец начала 40-х гг. Федор Гучков еще мальчиком пришел из крепостной деревни Калужской губернии, поступил рабочим на текстильное предприятие, потом завел собственную мастерскую и постепенно, присоединяя стан за станом, превратил ее в крупную мануфактуру. Долгое время  Гучков сам работал за станом, сначала по необходимости, потом из-за привычки и из-за развившегося в нем скопидомства. Уже будучи крупным московским промышленником, он удивлял посторонних людей своим видом: он «жил в самом тесном и грязном помещении ... мел сам двор, собирал старые гвозди и расправлял их, носил рубище и кучерскую шляпу, до того засаленную, что на нее страшно было взглянуть»[7, c.317].

По свидетельствам многим очевидцев, частная жизнь разбогатевших старообрядцев характеризовалась уже отступлением от строгих правил старообрядческих общин. Наставникам приходилось с прискорбием отмечать прегрешения духовных чад, не устоявших перед соблазнами мира. Так, например, про И.Ф. Гучкова с супругой в записях от 22.01.1848, опубликованных Титовым А.А., говорилось, что «грешне предаются театральным зрелищам и Иродиадиной пляске, порочат свой взор конскими ристалищами». Невестка Петра Давыдова Бавыкина, фабриканта и старого прихожанина Преображенского кладбища, уличалась «в верховой езде ... на лошади боком, с сигарой, в мужском платье с сатанинским хвостом». П.Н. Рогожин был повинен в участии «в сонмищах антихристовых, называемых «клубами», в игре в карты, в курении сигар» [35]. Эти примеры еще раз подтверждают внутреннюю противоречивость старообрядческого предпринимательства, показывают пределы разрастания деловой активности в среде староверов в новых изменившихся условиях.

Внешние изменения в последней трети XIX века

В усилении противоречий между нормами, задаваемыми религией, и хозяйственной практикой огромную роль сыграли изменившиеся условия ведения бизнеса. В чем состояло изменение внешних условий развития старообрядческого предпринимательства? К концу XIX в. гораздо большее значение, чем в предшествовавший период начинает играть государство. По сути, в развитии железнодорожного строительства и связанных с ним горнодобывающей и машиностроительной промышленности государство становится если не главным предпринимателем, то, во всяком случае, непременным участником в распределении заказов, в выдаче разрешений и лицензий. Старообрядцы же в массе своей привыкли действовать автономно и не подчиняться чиновникам. Текстильная промышленность в этом отношении представляла исключение, поскольку развивалась естественно и органично, без прямого участия власти.

Кроме более активного участия государства, для этого периода характерно увеличение влияния иностранного капитала. По оценке П.В. Оля, в 1867 г. суммы всех иностранных капиталов, работавших ежегодно в России, составляли 18,9 млн. р., в 1890 г. они выросли до 214,7 млн. р., а к 1914 г. уже превысили 2 млрд.р. [17, c.11-13]. По расчетам Б.Ф. Брандта, акционерный капитал иностранных участников только в металлургической и каменноугольной промышленности превышал в 1897 г. 167 млн. руб. при том, что весь капитал тех же предприятий составлял чуть более 223 млн. руб. [2, c.235]. В конце XIX в. особенно быстро темпами растет горнозаводская промышленность, важнейшим фактором развития стало активное строительство железных дорог. Все эти крупные заводы работают по казенным заказам и организуются преимущественно иностранным капиталом. О Южнорусских заводах в «Вестнике финансов» сообщали: «Из существующих предприятий чисто русскими можно назвать только два: Сулинский завод Пастухова и Александровский Брянского общества. Прочие же или принадлежат целиком иностранцам, или же вперемежку с русскими. Так, завод Новороссийского общества (Юза) принадлежит англичанам, Гданцевский – французам, Днепропетровский Южнорусского общества – бельгийцам…, Дружковский Донецкого общества – французам» [Цит. по: 37,с.340].

Активно развивается банковская деятельность, растет акционерный капитал, деловой центр постепенно перемещается из Центрально-промышленного района, где традиционно были сильны староверы, на Север к Санкт-Петербургу и на Юг к новым добывающим и перерабатывающим металлургическим комплексам.  Доля Санкт-Петербургских банков в основных активах всех кредитных институтов России в 1893 г. составляла 20,8 %, в 1900 г. – 23,3 %, в 1908 г. – 34,7 %, а в 1914 г. – уже 43,7 % [40,p.192-195].

Бурный рост кредитно-финансовой сферы, ориентированной на государственные заказы и спекуляции, рост горнозаводской и металлургической промышленности, железнодорожное строительство проходили главным образом без участия староверов. Тип осторожных и медлительных деловых людей, которые живут в согласии с совестью и «решения принимают не сразу, а выжидая, но раз оно принято, гнут линию упорно и тягуче, несмотря на неудачи», по образному выражению Вл. Рябушинского, «умирал» в гнилой и заплесневелой атмосфере Петербурга [27, c.136]. Этот тип «русского мужика», который чувствовал себя в Москве первым человеком, терялся в столичных банковских и чиновничьих кругах и вытеснялся «иноверцами» и «инородцами». К примеру, американский историк А.Каган отмечает, что индустриализация открыла для евреев новые возможности для бизнеса [44, p.3].

К началу XX в. деловую элиту России составляли предприниматели с другими религиозным мировоззрением и этническим происхождением. Значительное число крупнейших дельцов являлись иностранцами либо представителями еврейского предпринимательства [24,c.119]. Петербургский деловой стиль был чужд старообрядцам. Столичные дела обычно велись сверху вниз, старообрядцы же были более способны к самоорганизации, к движению снизу, которого так не хватало рыночной экономике России. Старообрядцы не теряли своего стержня, не отказывались от исконной, самобытной русской жизни, представляли силу не для насильственной, а для органичной модернизации России.

Двойственная роль норм

Внешние условия хозяйствования в начале и в конце XIX века коренным образом отличались. Как показало более детальное рассмотрение экономической истории, общая неразвитость рыночных отношений в начале XIX века – отсутствие рынка рабочей силы, слабое развитие торговых сетей, покрывающих всю страну, недоступность кредита, дефицит капитала – позволили староверам задействовать традиционные социальные нормы для первоначального накопления и создания разветвленных торговых сетей,[13]ремесленных и промышленных предприятий. В текстильной промышленности этому также благоприятствовало дешевое сырье, усовершенствование технологического процесса и охранительный тариф на импорт готовых изделий из хлопка и шерсти. В этих условиях востребованы оказались самоорганизация, накопление, основанное на труде, общинное аккумулирование капиталов. Трудолюбие и бережливость открывало возможности для накоплений, доверие среди единоверцев позволяло налаживать хозяйственное и информационное взаимодействие, нанимать рабочую силу и активно развивать семейно-общинный тип капиталистического хозяйства.