Выпуск №4 2006
СОДЕРЖАНИЕ >> СЕКЦИОННОЕ ЗАСЕДАНИЕ «Трансформация институтов»

О социальных институтах и механизмах их трансформации» (на примере крестьянской собственности на землю в пореформенной России XIX в.)

Рисованный И.М., доцент кафедры экономической теории Санкт-Петербургского государственного университета

В творчестве В.В. Леонтьева привлекает внимание его рассуждения методологического характера, в частности, о взаимосвязи различных научных (общественных) дисциплин, о «плюралистической» интерпретации истории. Он связывал перспективы развития экономической науки с «кооперацией» различных методов анализа (в данном случае истории, экономики, антропологии, географии). При этом В.В. Леонтьев четко осознавал трудности подобного «междисциплинарного синтеза». С его точки зрения, здесь должен иметь место последовательный переход от одного типа интерпретации к другому, непротиворечивое наложение двух или больше рядов независимо полученных результатов [5]. Этот аспект особенно актуален при исследовании институциональной проблематики, поскольку, очевидно, что социальные институты являются результатом (преднамеренным или непреднамеренным) совокупного действия различных факторов.

В последние годы институциональный подход становится одним из доминирующих направлений в российской экономической науке («институциональная экономика», «неоинституциональная экономическая теория» и т. п.). С ним связывают как историческую преемственность в науке, так и перспективы ее развития.[1]

Неоклассику (как и классическую традицию, вообще) обычно критикуют за увлечение абстрактным анализом и отсутствие в ней идеи социальной эволюции. На волне этой критики создавались многие теории, претендующие на более полное и «реалистичное» объяснение социальной динамики, в том числе, «немецкая историческая школа» – предшественница институционализма. Институциональный подход подкупает тем, что вовлекает в исследовательскую программу разнообразные знания исторического, социологического и даже религиозно-мифологического характера. Тем самым, он позволяет опираться на широкий социо–культурный контекст, расширяя одновременно возможности для междисциплинарных исследований. (Перефразируя известное высказывание, можно сказать, что сегодня «все мы – институционалисты»).

Институциональный подход актуален и с позиций исторической преемственности в экономической науке, если иметь в виду, что исторический анализ дает возможность обнаружить «логику идей» и «логику ситуаций», т.е. объясняет то, почему (по каким причинам, под действием каких факторов) ситуация в прошлом разворачивалась таким, а не иным образом. Такой подход быть полезен в исследовании институциональных проблем хозяйственного развития, где российские экономисты действительно имеют серьезные достижения. Среди них достойное место занимает концепция «либерального консерватизма» (или «консервативного либерализма»), которая разрабатывалась и модифицировалась в течение всего ХIХ в. в дискуссиях между, так называемыми, «славянофилами» и «государственниками», «народниками» и их оппонентами.

Основы данной модели закладывались социальными мыслителями и либеральными реформаторами еще в начале ХIХ в. (Н.С. Мордвинов, Н.М. Карамзин, М.М. Сперанский), которые ставили задачу приспособить идеи либерализма к состоянию самодержавной Российской империи.

Политический либерализм – известная децентрализация и распределение суверенитета; свобода граждан, которой они пользуются благодаря разделению власти, основанной на законе, означал переход к конституционным формам государственного управления. Экономический либерализм – свободное рыночное предпринимательство, основанное на частной собственности и конкуренции независимых производителей перед лицом таких же независимых потребителей, ориентированное на массовый спрос, предполагал ликвидацию таких институтов традиционного (аграрного) общества, как крепостное право и сельская община.

Одной из актуальных проблем был выбор приоритетов. М. М. Сперанский (1772-1839), к примеру, отдавал приоритет политическим преобразованиям, продвигающим Россию к «конституционной монархии». В записке Александру 1 «Введение к уложению государственных законов» (1809 г.) М. М. Сперанский писал: «К чему законы, распределяющие собственность между частными людьми, когда собственность сия ни в каком предположении не имеет твердого основания. …Нельзя основать правление на законе, если одна державная власть будет и составлять закон и исполнять его. Отсюда – необходимость установлений, действующих в составлении закона и его исполнении». Сперанский полагал, что «в государстве, где утверждена свобода политическая, гражданское рабство уменьшится самой собой» [9, c.69, 84]. По этой логике приоритеты должны быть расставлены следующим образом: сначала «очистить» административную часть, затем установить конституционные законы, т.е. политическую свободу, а затем перейти к вопросу о гражданских свободах, включая освобождение крестьян. И хотя практически это означало расширение политических вольностей дворянству, некоторые современники Сперанского (Н.М. Карамзин, А.Д. Градовский), как и более поздние либеральные реформаторы (С.Ю. Витте, П.А. Столыпин), считали такой выбор ошибочным. Они отдавали предпочтение скорейшему устранению крепостного права, полагая нежелательным введение конституции, подрывающей устои самодержавной монархии. [2]

Правда, «поздний» Сперанский отказался от своей первоначальной идеи. «Верховная власть, – признавал он, – установлена к защите правды, в содействии совести. Без верховной власти ни собственность личная, ни собственность имущества существовать не могут» [9, c.54]. Таким образом либерализм (защита свободы личности и частной собственности) объявлялся принципом абсолютной монархии.

Попытки либерализации хозяйственной жизни крестьян, предпринимаемые в первой половине ХIХ в., носили противоречивый характер. Они были направлены, главным образом, на облегчение их материального положения («быта»). Поскольку это делалось путем усиления государственного попечительства над их бытом (компенсирующего одновременное ограничение власти помещиков над крепостными) и не выходило за рамки крепостной системы, то сколь ни будь существенного распространения гражданских свобод на крестьянское сословие не происходило. Крепостное право стало предметом законодательства, имевшего цель постановить его на «законную» основу и определить «истинное» состояние, чем занимался М.М. Сперанский. «Истинный» смысл крепостного права отныне заключался в помещичьем праве собственности, но не на личность крепостного, а только на его повинности, т. е. на его обязательный труд на владельца, и то в ограниченном размере, так как крестьянин обязан был повинностями и государству.

Тем не менее, отдельные проекты по улучшению «быта» (Закон 1803 г. «О вольных хлебопашцах», Закон 1842 г. «Об обязательных крестьянах») указывают на то, что происходила отработка разных моделей освобождения крестьян от крепостной зависимости.

Центральной проблемой оставалось решение вопроса о праве крепостных крестьян на землю, которая со времен Екатерины П принадлежала помещикам и это право считалось «по закону» (Своду законов 1832 г.), непрекосновенным («казенные» крестьяне пользовались землей, принадлежавшей государству). [3]

Коренной перелом в данном вопросе начинается с реформы 1861 г., которая инициировала на законной основе выкуп крестьянами помещичьей собственности. По своей логике реформа предусматривала их переход в состояние свободных земельных собственников: по окончании выкупных операций, крестьянин становился частным собственником, и условия крестьянской земельной собственности должны подчиняться общему гражданскому праву.

Историки – представители «государственной школы» – утверждали, что поземельным устройством крестьян завершается дело государственного образования сословного землевладения, начатое еще в древней Руси устройством служилого дворянского землевладения. [4] (Данная точка зрения отражала суть «либерального консерватизма», проводимого в рамках «реформ сверху»).

Однако реалии жизни оказались не столь очевидны. С одной стороны, само «освободительное» законодательство, содержащее в себе противоречивые моменты, касающиеся имущественно-правового статуса крестьянина, с другой – последующие законодательные ограничения, все это утверждало особый характер права крестьянской собственности на землю, не подпадающий под действие российского Свода законов.

По «Общему Положению о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» и сопровождающим его законам, передача земли помещиков декларировалась как общинам, так и отдельным крестьянским дворам: и двор, и община могли приобретать землю в собственность путем выкупа. Согласно ст. 33 «Общего положения», каждый крестьянин мог приобретать в собственность недвижимые и движимые имущества, а также отчуждать оные, отдавать их в залог и вообще распоряжаться ими с соблюдением общих узаконений, установленных для свободных сельских обывателей. По «Положению о выкупе» (ст. 159), при условии полного погашения ссуды, которую крестьяне, вышедшие из крепостной зависимости, получали от государства для выплаты помещикам выкупа, земельные наделы становятся собственностью крестьянина.

Сельское общество также имело право приобретать в собственность недвижимое имущество и распоряжаться им (ст. 34).

При этом земельный надел, предоставленный общинам или отдельным дворам, не мог стать предметом залога до полной выплаты ссуды (ст. 180 Положения о выкупе). В течение 9-летнего периода, с момента вступления в силу Положения о выкупе, крестьянам разрешалось продавать предоставленные им участки земли исключительно членам своей общины; сторонний покупатель мог вступить в общину и стать ее членом со всеми вытекающими обязанностями относительно выплаты ссуды. (По окончании 9-летнего периода домохозяин мог продать предоставленную двору землю и не члену общины, но покупатель должен был при покупке выплатить остаток ссуды). Участки земли, предоставленные не общинам, а непосредственно дворам, не могли быть разделены; деление запрещалось и в случае покупки подворной земли (ст. 167).

По закону от 18 марта 1886 г. запрещалось деление подворного имущества среди членов двора. Законом от 8 июня 1893 г. устанавливался обязательный порядок всеобщего перераспределения земли внутри общины каждые 12 лет, а закон от 14 декабря 1893 г. осложнял любую продажу наделов даже через общину и делал практически невозможным выход из общины. Согласно этому закону и после полной выплаты выкупной ссуды крестьянин ограничивался в своем праве распоряжаться своей землей [4, c.198, 219].

В результате на протяжении нескольких десятилетий пореформенного периода 4/5 надельных земель, предназначенных крестьянам (более 130 млн. десятин), фактически находилось в распоряжении сельской общины [8, c.64].

По широко распространенному в 70-80-е гг. мнению, земля, предоставленная крестьянам, является «недвижимым имуществом», данным им для того, чтобы они обеспечивали свое существование именно в качестве крестьян. Такое обеспечение мотивировалось государственным интересом: земля служит для определенной цели – защиты государственного интереса. Следовательно, на любые действия с землей, связанные с уменьшением этого «имущества», должны распространяться запреты, носящие не временный, но принципиальный долгосрочный характер.

«Интересы и задачи нашей общины, – утверждал один из российских губернаторов, требуют непременно полной отмены права выкупать надельную землю. …Право выкупа идет вразрез с общинным пользованием, т. к. оно ведет к индивидуализации собственности; это право совершенно парализует общинное начало, т. к. выкупленный участок не составляет уже предмета общественного распоряжения; наконец, выкупленный участок может легко перейти в посторонние руки. Государство наделило освобожденных от крепостной зависимости землей, купленной государственными средствами у помещиков. В настоящее время выкупные платежи выступают как поземельные налоги. Таким образом, надельная земля крестьян могла бы считаться собственностью государства, представляющего лишь общине право вечного пользования землей» [4, c.222-223].

Принципиально важно, что ни подворная, ни общинная форма землевладения не являлись частной собственность. Вся надельная земля представлялась неким фондом, который должен был служить материальной основой для решения государственной задачи – обеспечения существования крестьян, остававшихся главной производительной силой государства. Не было никого, кто имел бы субъективное право собственности на этот фонд или отдельные его части. Отдельный крестьянин получал право на часть фонда (надел), если он являлся членом общины или двора. Это не было субъективное право в гражданско-юридическом смысле, это было «право» общественного характера, от которого нельзя отказаться. Оно прерывалось автоматически, если крестьянин переставал быть членом общины или двора. Но оно и сохранялось, в случае, когда, например, крестьянин отлучался на промыслы (не прекращая связи с двором и общиной).

Вплоть до конца века положение крестьян в России определялось ограничительным законодательством 80-90-х гг., выводившим крестьянское землепользование из-под юрисдикции общих гражданских законов и санкционирующим надзор за земельным фондом и попечительское отношение власти к общине. Согласно такому подходу, крестьянство представлялось сословием, правовой статус которого принципиально отличается от статуса других сословий. Главное отличие заключалось в том, что право крестьянина на землю не являлось субъективным правом, но лишь общественно-правовым требованием к государству об обеспечении землей.

 «Крестьянство находилось вне сферы гражданских и других законов, – писал С.Ю. Витте. Для крестьянства была создана особая юрисдикция, перемешанная с административными и попечительными функциями, – все в виде земского начальника, крепостного помещика особого рода. На крестьянина установился взгляд, что с юридической точки зрения это не персона, а полуперсона… Крестьянские гражданские и уголовные дела и деяния разрешаются… не по общим для всех верноподданных установленным законам, а по особым, часто по обычаю, проще говоря, по произволу и усмотрению. Он перестал быть крепостным помещика, но сделался крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительным оком земского начальника. Податное дело не в лучшем положении. Прямые налоги часто взыскиваются не по законно освященным для каждого лица отдельным нормам, а скопом, по усмотрению… В таком положении оно теряет стимул закономерно добиваться улучшения своего благосостояния. У него парализуется жизненный нерв прогресса. Оно обескураживается, делается апатичным, бездеятельным, что порождает всякие пороки» [1,c.497, 525].

Подразумевая, что земля представляет некий государственный фонд, государство, по «логике вещей», должно было бы провести «нормальную» приватизацию земли. Вместо этого власть пошла по пути наделения крестьян за счет помещичьей земли (реприватизация), а в качестве опекуна избрала институт общину, который должен был обеспечивать равномерное распределение земли среди крестьян и быть инструментом социально-политического контроля.

Сохранение общины (она просуществует еще 45 лет после реформы 1861 г.) было результатом веры большинства русского общества в то, что этот институт гарантирует особый путь развития России. Славянофилы и их более поздние последователи из «либеральных народников» (В.П. Воронцов, Н.Ф.Даниельсон), видели в сельской общине идеал общественного устройства, а не продукт крепостного строя и подушной подати. В их представлении крестьянин-общинник являл собой идеал «чистого», неиспорченного посторонним влиянием человека, носителя особых нравственных и духовных ценностей.

Свои надежды на общину возлагали и радикально настроенные западники: как приверженцы «русского социализма» (А.И. Герцен, Ткачев), так и сторонники марксистского социализма.

С.Ю. Витте – министр финансов и председатель правительства в пореформенный период российской истории – возражал против определения общины как «особенности» русского народного духа. Для него она была определенная стадия культурного развития, которая уже пережила себя и должна быть заменена «индивидуальной собственностью». По мнению Витте, общинное начало было положено в основание проведения реформы 1861 г. по одной причине: оно было «удобным», как с «технической» точки зрения при осуществлении реформы, так и с «административно-полицейской» («легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности»).

«Удобства» были налицо: сельская община несла ответственность за уплату податей и налогов, распределяла налоги и земельные участки между своими членами, осуществляла надзор за налогоплательщиками, могла отобрать у недоимщиков земельный надел, продавать за недоимки недвижимость и скот. Крестьяне-общинники были связаны паспортной системой: без согласия «мира» крестьянин не мог получить паспорт, необходимый для передвижения и трудоустройства на территории России. Община, в которой действовал принцип «круговой порук», обязана была за него выплачивать помещику выкуп за надельную землю. Какой же резон был отпускать такого плательщика, если оставшимся общинникам приходилось брать на себя его «тягло»; отсюда – отказ в выдаче паспорта. С этой точки зрения община не столько поддерживала «слабых» крестьян, сколько подавляла «сильных», которые в рамках круговой поруки должны были выплачивать за тех налоги и выкупные ссуды.

Община становилась главным тормозом экономического развития крестьянства, поскольку сдерживала проявление частной инициативы, не стимулировала капитал и кредит, она не способствовала и развитию кооперативного движения, так как основой добровольной и взаимовыгодной кооперации является право собственности, одним словом, не допускала совершенствования.

На первых порах казалось, что созданная система выгодна не только государству, но приемлема и с точки зрения крестьянского менталитета, соответствует пожеланиям крестьян–общинников. Крестьяне, воспитанные в течение веков идеологией крепостного строя, считали, что земля является государственной (царской); царь предоставлял землю крестьянам, а затем их вместе с землей (или землю с крестьянами) – дворянам. Крестьяне обязаны были кормить дворян для того, чтобы те могли служить царю. Поскольку дворяне были освобождены от обязательной государственной службы, то, с точки зрения крестьян, исчезала сама основа крепостного права.

Освобождение от крепостной зависимости для крестьян означало избавление от барских повинностей (барщины, оброка). Манифест 1861 г. воспринимался ими как фальшивка, изготовленная в угоду помещикам. Крестьяне ждали, что царь отдаст им землю, которую они обрабатывали, причем без выкупа. С таких позиций большинство крестьян восприняло отмену крепостного права. Реакция была адекватной, о чем свидетельствовали крестьянские волнения.

Здесь вновь приходится затронуть принципиальный момент, объединяющий на этот раз российских либералов – славянофилов и государственников, воспитанных на гегелевской философии «объективного духа», относительно смысла «национального либерализма» и места в нем индивидуального начала. Для обоих течений философской мысли было характерно неприятие идеи личности человека как формальной основы и коренного условия нравственности. Их взгляды пересекались в представлении «национального духа», когда сложные, текучие процессы общественных взаимодействий превращались в особые «субстанции», противостоящие реальным и живым участникам этих отношений.

Как отмечал современник Витте, П.Б. Струве, ошибка первых заключалась в том, что они привязывали национальный дух к готовым, уже найденным «народным началам» (религиозным, политическим, социальным). Приверженцы же «государственного позитивизма» переводили эти теоретически отвлеченные узы, надеваемые на национальный дух, на практический язык полицейских предписаний (часто прикрываясь славянофильской терминологией). В результате всякое усовершенствование государственного механизма больше шло на пользу централизованному аппарату власти, нежели личности человека. «Ни государство, ни «национальный дух», – писал Струве в 1901 г. – не являются сущностями или субстанциями; еще того менее они – субъекты, которые можно было бы противополагать личности и духу индивидуальному». «Когда мысленно создается фантастическое существо под именем государства, ему охотно приносятся в жертву реальные интересы объединенных в государственном общении людей. Но так как существо этого имени – фантастическое, …то на месте его тотчас становится более или менее обширная группа людей, для которых очень удобно давать своим интересам высокую государственную санкцию» [10, c.19-20, 29, 33, 41-42].

Между тем, действительные обстоятельства пореформенного периода, эволюция жизненных условий крестьянства постепенно подрывали идеальные представления, вносили соответствующие коррективы в традиционное правосознание. Принципа индивидуализма все больше заявлял о себе по логике самой жизни, преодолевая упомянутый дуализм общины. Прежде всего, это проявлялось в главном элементе дифференцирующего механизма экономического принципа – в труде. Так же как в истории человечества, так и в России пока труд оставался простым и однородным, рационально было его объединять – систематически или в эксклюзивных случаях – в общий труд. Чем сложнее и разнообразнее (по видам, целям, интересам) становился труд, причем труд, создающий прибавочный продукт и доход, тем проблематичнее было рационализировать его, поскольку усложнялась задача редукции – сведения сложного труда к простому (в условиях товарного производства и рынка, как известно, ни государство, ни община не в состоянии производить такую редукцию).

Необходимо учитывать, что полной изоляции крестьянского быта не было и не могло быть. Крестьяне вступали в финансовые и торгово-экономические связи между собой, и, что особенно важно, с представителями других сословий. Такого рода контакты требовали иных правовых отношений (общегражданских, регулируемых согласно Своду законов), и они для крестьян-общинников представлялись весьма привлекательными по сравнению с примитивным и неопределенным «обычным» крестьянским правом.

Стремление крестьян к индивидуализации своих прав усиливалось вследствие того, что возрастал интерес крестьян к своему имуществу, к создаваемому доходу. Свою роль стала выполнять рыночная цена. Если налоги и выкупные суммы были больше, чем доход, получаемый крестьянами от земельных наделов, то крестьянам было выгоднее брать землю в аренду, чем выкупать надел, или оставлять наделы и отправлять в город на заработки. Но когда благодаря общему возрастанию цен значительно увеличились доходы, которые стали превышать налоги и выкуп, то соответственно, возросла ценность наделов. Крестьяне, особенно «благополучные», начинали отдавать себе отчет в преимуществах, которые возникли бы для них от превращения их имущества, и в первую очередь земли, в частную собственность. Они также стали осознавать выгоды от возможности строить свои договорные отношения на основах торгового права, а в случае возникающих споров иметь дело с образованными государственными и мировыми судьями, а не с членами волостных судов.

Возникала потребность завещать наделы или передавать их родственникам, делить подворное имущество по мере увеличения семьи и т.п. Для всего этого «обычное» право не давало законных оснований. Крестьянам приходилось искать «неофициальные» пути для улаживания своих дел, «подтасовывать» свои дела таким образом, чтобы они рассматривались на основах гражданского законодательства. Так возникал «спрос» на новые права собственности.

«Разъедали» общину и такие факторы, как миграция людей (из города в деревню и обратно), постепенная эмансипация и индивидуализация быта (люди богатели или беднели вне связи с общинным трудом), повышение уровня грамотности и образования, секуляризация сознания, конфликт поколений и т. п.

Все это способствовало утверждению в массовом сознании ценности самостоятельной и независимой личности. Одним словом, жизнь брала «свое».[5] Именно под давлением социальных и политических факторов правительство пошло на либерализацию крестьянского законодательства, заданного конституционным Манифестом 17 октября 1905 г., на расширение области гражданских и политических свобод. Однако этот выбор оказался запоздалым (о чем признавал С.Ю.Витте).

Рассмотренный «частный» случай институционального развития России дает повод для обобщений в рамках известного вопроса «чему учит история».

История России содержит немало свидетельств (ставших уже тривиальными), что в течение нескольких столетий государство выступало безраздельным «творцом» социальных институтов, социальной жизни вообще, проводили либеральные реформы «по нуждам» государства. Примечательно, что приоритет в либеральных преобразованиях отдавался гражданским свободам, которые выдавались «порционно»: сначала дворянству, затем городским сословиям и т. д., и лишь в последнюю очередь – крестьянству (главной производительной силе общества). Реформы «сверху» «до последнего» не касались политической системы. Формулой «консервативного либерализма» было «либеральные мероприятия» плюс «сильная государственная власть». Выражаясь институциональным языком, в России имела место «гоббсовская» структура «социального контракта», когда все социальные и политические права аккумулируются государством и разверстываются им на некоей «эквивалентной» основе.

Отличительным свойством «реформ сверху» является гипертрофированная роль субъективного фактора: изменчивых предпочтений или пристрастий монарха, влияния на него околовластной бюрократии, которая «по определению» ограничена в выражении своих убеждений (главным этическим принципом бюрократии является безусловное подчинение воли монарха), и которая, одновременно, вынуждена компенсировать отсутствие связи с «общественностью». [6] («Общественность» – либеральное «пространство», где индивидуумы имеют свободу выражать свое мнение). В таких условиях верховная власть зачастую не знает, что делать, реформы сменяются контрреформами (реакция на возникающие обстоятельства).

Историческим «заданием» государства в ХIХ в. было окончательное преодоление старомосковского принципа исключительной собственности государства на землю, и дать, наконец, ее крестьянам. Ему не удалось вовремя это осуществить. Правовые коллизии, возникшие в процессе освобождения крестьян от крепостного права, указывают на то, что власть не смогла провести «нормальную» приватизацию земли. Вместо этого она пошла по пути «реприватизации», а в качестве опекуна избрала институт общину.

Процесс распространения на крестьян гражданского строя не был закончен до 1914 г., когда началась первая мировая война и события пошли совсем по другому сценарию. Либерализм, в том смысле как его трактовали славянофилы и их последователи, равным образом как и государственники, потерпел поражение. Однако российские крестьяне, возвращавшиеся с фронта, наглядно показали, насколько сильны у них приверженность к самодержавию, «антисобственническая» психология, коллективистские инстинкты и т.п.

Революция, направленная на устранение всего «частного», не оставила шансов общинному укладу пройти через «горнило» индивидуализма  и пресекла «обуржуазивание» крестьянства (в этом смысле она, как и предсказывал К. Маркс, «спасла общину»), но позволила ей мимикрировать в такую систему землепользования, одним из последствий которой стало тотальное пренебрежение к правам собственности, которое наблюдается и сегодня.

Литература

1. Витте С.Ю. Воспоминания. В 3 Т. М., 1960. Т. 2.

2. Геллер М. История Российской империи. Т. П. М., 1997.

3. Ключевский В.О. Краткое пособие по русской истории. М., 1992.

4. Леонтович В.В. История либерализма в России 1762 – 1914. М., 1995.

5. Леонтьев В.В. Экономические эссе. Теория, исследования, факты и политика. Пер. с англ. – М.: Политиздат, 1990. С. 28-32.

6. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (ХVIII – начало ХХ в.). В 2 т. СПб., 1999. Т. 2.

7. Нуреев Р.М. Экономика развития: модели становления рыночной экономики. Уч. пособие. – М.: ИНФРА-М. 2001.

8. Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995.

9. Сперанский М.М. Проекты и записки. М.; Л., 1961.

10. Струве П.Б. Избранные сочинения. М., 1999.